Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

шевеля губами. Простаков она обманывает. Разговаривает иногда вместо своей птицы. Заметить обман трудно, почти невозможно. Однако изредка ошибается, старая плутовка. Ворона клюв не раскрывает, а колдунья начинает болтать! Просто плохо видит! Матвей давно подметил ухищрения Евдокии. Сначала даже решил, что ворона у нее вообще не может говорить. Но птица разговаривать умела!

– Как живешь, Кума? – спросил Матвей.

– Хорошо! – кивнула головой ворона.

Нельзя было определить, кто произнес это булькающее слово – хорошо! Сказала вроде бы птица в поклоне. Но она кланяется и раскрывает клюв беззвучно весьма часто. Любой чревовещатель может приспособиться под эти движения.

– Откуда прилетела? – спросил хозяин избы.

– Из Астрахани! – не шевельнулась и не раскрыла клюва птица.

Писарь засмеялся весело. Вот и опять попалась бабка! В избе сумрачно, она плохо видит свою ворону.

– Что же за весточку ты принесла, Кума?

– Писульку! Кар-кар!

– От кого же послание?

– От Меркульева! – каркнула ворона, перепугав писаря.

Знахарка повернулась к Матвею, подала бумажку:

– Вота… на ноге приволокла Кума. Я к Телегину ходила, да Богудая с Марьей нетути дома. Дуняша моя в гостях у тетки.

– Давай, Евдокия. Я прочитаю, передам Телегину.

– Передай, мил. А то мы ить с Кумой неграмотные. Завсегда передаем сказки не к месту. Когдась надобно Фоме, мы кланяемся Ереме.

– Слышал. Как-то Ермошка про любовь настрочил Олеське, а ты, Евдокия, Меркульеву передала! Нахохотался я тогда от души!

– Мож, сызнова про любовь?

– Сейчас посмотрим, Евдокия!

Матвей развернул осторожно изрядно помятую и потрепанную писульку, перечитал несколько раз спокойно:

«Писарь – дозорщик! Казните!» – сообщала и повелевала рука Меркульева.

«Как же ты проведал об этом?» – сокрушенно подумал писарь, вздыхая.

– Чо там? – блеснула желтыми огоньками старуха из-под седых бровей.

– Ничего особенного: Ермошка снова пишет про любовь Олеське.

– Плохейными словами?

– Нет, не беспокойся, Евдокия. Ермошка пишет прекрасными выражениями.

– Прочитай, не верю…

– Послушай: «Олеся! Кланяется тебе Ермошка. Жить без тебя мне неможно. Мы с тобой обвенчаемся в церкови. Я купил тебе плат цветастый и ферязь царевны. Сапожки сторговал из мездры, шитые серебром. Привезу и печатных пряников…»

– Ты пошто, Матвей, мне голову морочишь? – сгорбилась обиженно старуха. – Неможно вместить на такую маленькую писульку и церковь, и плат, и ферязь, и сапожки, и пряники печатные… В самый большой куль не влезет.

– Дитячий ум у тебя, Евдокия!

Писарь говорил с колдуньей, а сам лихорадочно думал о другом: «Что же делать? Надобно бежать срочно! Но куда податься? На закат и север дороги нет. На восходе солнца – орда. К морю ринешься – попадешь в лапы Меркульеву. А если все же пойти на север, к Магнит-горе? Там пустынно. Можно перепрятать утайную казну в другое место. И пробиться в Московию через башкирцев! Но одному сие не по плечу. Потребно раскрыться перед сыном, Миколка сгодится в помощники. Не трудно подбить на побег Митяя Обжору, Гунайку и Вошку Белоносова. Не очень-то они дорожат казачьей землей. Не вырастут из них казаки. Они помогут перетащить золото в новый утай. Опосля их не так уж трудно пристрелить, дабы избавиться от подлецов. Пользы от них не будет и царю».

– Дай писульку мне, Матвей. Я сама передам ее Олеське.

– Иди домой, Евдокия. В грамотке есть и утайное известие, не для твоего курячьего ума!

– Брешешь! Я чую другое!

– Топай, ведьма, прочь! А то ткну чуялкой-то в грязь у крыльца!

– Смерть писарю! – запрыгала на балке полатей ворона.

– Пристрелю! – рассердился хозяин.

– Пойдем, Кума! – направилась ведьма к выходу. Ворона трепыхнула крыльями и прыгнула к знахарке на плечо. Матвей бросил писульку в печь, подтолкнул ее кочергой в огонь. Она съежилась, вспыхнула и сгорела. Мотыльки пепла качнули серыми крылышками и полетели в трубу.

«Кто видел? Никто! Порхайте в небе пепельные бабочки! А у меня есть время собраться в дорогу. Меркульев вернется нескоро. К тому часу уйдем на челнах мы ночью с Миколкой. Но где же он запропастился? Опять, поди, лижется с Веркой Собакиной. Нашел с кем снюхаться!»

Матвей щипнул раздраженно ус, сунул пистоль за пояс и вышел на тесовое крыльцо, украшенное резным навесом и точеными перилами. Дождь утишился, капало изредка. Разливалось по земле парное тепло. Урожайным будет год на Яике. Будет рыба коситься из реки на пудовые колосья.

– Писарь – дозорщик! Смерть дозорщику! – каркнула с тополя ворона.

У Матвея закачалось под ногами крыльцо.

– Что ты изрекла, проклятая? – схватился он за пистоль.

– Писарь – дозорщик! – на всю станицу проорала снова вещунья.

У войскового колодца стояли с ведрами бабы: Бугаиха, Стешка, Нюрка Коровина и одноглазая Хевронья Суедова. Слева за курятником пряталась Верка Собакина. Желтый платок ее выглядывал. Значит, и Миколка там – рядом. Знахарка торопливо пробиралась через грязь, оглядывалась, кому-то кликушески грозила.

– Чтой-то дразнит тебя ворона, Матвей? – усмехнулась Бугаиха.

– Повтори, Кума, что ты сказала… Я не могла услыхать, – закривлялась Нюрка Коровина.

– Неуж наш писарь – дозорщик? – приподняла слегка юбку Стешка Монахова. – Чаво же он дозирает? Мабуть, то, чо есть у меня под юбкой?

– Писарь – царский дозорщик! – разъяснила бабам ворона.

Матвей быстро прицелился в птицу и выстрелил. Пуля вырвала у вещуньи три пера возле зоба. Три серых перышка закружились, но не упали, а поднялись от ветра в небо. Кума перепугалась, спряталась за стволом дерева.

– Промазал! – загудела Бугаиха.

– Он и в бадью с двух шагов не попадет! – издевалась Нюрка Коровина.

– Моеный Федька тож стрелял по энтой вороне, да остался без ока! – ехидничала Стешка.

Знахаркина вещунья выглядывала то с одной, то с другой стороны и кричала:

– Писарь – дозорщик! Смерть дозорщику!

Москвин бросился в сени… Вскоре он появился, держа в руках пищаль.

– А чо пушку не выкатил? – спросила Нюрка Коровина.

Пищаль изрыгнула огнь и гром. Снаряд пробил круглый ствол тополя точно посередке, там, где пряталась наглая птица. Но пернатая оскорбительница перескочила на ветку пониже за полмгновения до выстрела.

– Войну, стало быть, объявил вороне, – скрестила руки на груди Бугаиха.

– Писарь – дозорщик! – сводила с ума нечисть.

Из-за поленницы робко вышел рослый Миколка.

– Ты пьян, батя?

– Иди домой! – сердито ответил отец.

Матвею стало неловко. Действительно, что это он уподобился Федьке Монаху? Начал стрелять глупо по какой-то вороне. Мало ли что она там накаркает. Ох, уж эти говорящие птицы! Недавно вот Нечай опозорился с попугаем в шинке.

– Кланька – стерва! – рокотнул почему-то иностранный петух.

– Замолчи! – взвел пистоль пьяный Нечай. – Как ты посмел порочить мою невесту? За мою Кланьку турецкий султан обещал полбасурмании!

Пил Нечай каждый день, когда вернулся зимой из Астрахани с полком, который не пропустили с посольством в Москву. Не удалось привезти невесте дорогих подарков. Она несколько охладела к жениху.

– Скажи, попка, что Кланька, пей мочу кобыл, хорошая девка! – обнял Устин Усатый Нечая.

– Кланька, пей мочу кобыл! – повторил попугай.

И надо же! В этот миг в шинок вошла невеста Нечая. Она нахмурила свои черные брови, подошла к жениху и размашисто ударила его по щеке.

– Кланька – стерва! – пропопугаил из клетки развлекатель пиющих.

– Чему учите птицу? – брызнули слезы у павы. Она выбежала из шинка, громко хлопнув дверью.

Нечай выстрелил в попугая. А стрелял